Службу в армії колишні солдати згадують зазвичай під час застілля після енної випитої чарки. Особливо яскраві спогади в тих людей, яких доля закидала за часів СРСР у різні куточки «необьятной родины». Тільки найчастіше такі усні спогади й залишаються внутріньою справою кожного. Зовсім інша справа зі спогадами матеріалізованими, викладеними на папір: особисті переживання виносяться на люди, тоді є кілька варіантів їх сприйняття — вони можуть або бути сприйняті байдуже, або бути осудженими, або «зрезонувати» із суб’єктивними переживаннями іншої людини. Здається, великі шанси на останній із варіантів мають спогади Володимира Курганникова із російського міста Липецьк, які подаю нижче. Адже це вже не просто спогади, а документ, — у якому з великим теплом, гумором і ностальгією зображене Мукачево та життя радянського солдата в місті над Латорицею на початку 70-х років минулого століття, — в епоху, яка вже не повернеться. Тож подаю далі цей «документ» мовою оригіналу. Він за обсягом не маленький, але раджу прочитати повністю, — приємні емоції під час читання гарантовані :)

…Состав был пассажирским, наш вагон – общим, прицепным и последним. Судя по нижним, верхним и боковым плацкартам, человек пятьдесят нас набиралось. Два офицера и два сержанта, разместившихся отдельно, к нашей части отношения не имели. Просто, по воле случая, им доверили роль сопровождающих и обязанность – присматривать. Проводник, может, и был, но мы его ни разу не видели – подсыпать уголь в топку, прибирать в вагоне и в тамбуре поручалось нам. Перед прощальным гудком раздали сухие пайки, и поезд тронулся…

…А потом объявили станцию, для нас конечную – Мукачево…

Первые уроки в школе мужества

Этот город был хорошо известен. Мы не имели ни малейшего представления о райцентре за горными хребтами, но играли клюшками и катались на лыжах, на которых оттрафаречено слово из восьми букв – Мукачево. Город был небольшим, хотя до 1957 года считался областным центром Закарпатской области. Но потом все областные власти и службы переехали в Ужгород, а Мукачево так и остался райцентром.

Кругом – булыжные мостовые, мы тогда и не представляли, что будем по проезжей части маршировать и в театр, и на концерты. Но чаще – еженедельно – в баню. В райцентре доминировал частный сектор, много было и воинских частей. Похоже, они не мешали местным жителям – солдат уважали, ценили, наверное, потому, что и солдаты приучили местных не бояться советской военной формы. Но, честно говоря, поначалу боялись мы – по книгам и по фильмам знали, как лютовали бендеровцы именно здесь, в Закарпатье, в годы войны, и казалось, что есть ещё способные выстрелить в спину. Видели мы и захоронения «ястребков» – так называли солдат, которые после войны наводили порядок в Прикарпатском военном округе. Но в нас не стреляли. Помню эпизод, когда стояли в оцеплении в центре города во время первомайской демонстрации. Нас инструктировали, нас настораживали – будьте бдительны, возможны и провокации, листовки, прокламации – мало ли что. Но в праздник мира и труда настроение у всех действительно приподнятое и доверительное. В один момент из колонны выпорхнула девушка и крепко – взасос! – поцеловала солдата. Демонстранты зааплодировали, а солдат, похоже, нецелованный, оцепенел. Так и стоял – покрасневший, но счастливый. Людская молва всегда серьёзная, и так просто не поцелуют незнакомца в парадной форме под аплодисменты.

В самом центре города, возле райкома-райисполкома стоял обелиск – в честь советских воинов-освободителей города Мукачево. Всегда ухоженный, всегда в цветах, без попыток в те годы быть осквернённым и оскорблённым. Всё – во имя мира…

И у нашей командированной в Мукачево пятой роты были самые мирные намерения – мы строили. В городе преобладали частные строения. В центре – двух-трёхэтажные, в былые времена, наверное, чьи-то особняки, в 70-е – в основном официальные учреждения. Стояло много церквей и костёлов, но мы, похоже, были первооткрывателями – строили кирпичные пятиэтажки, самые высокие жилые здания в Мукачево той поры. Врезался в память наш строительный дебют. Самых молодых по призыву повели в составе отделения каменщиков на стройку в ночную смену. Впервые я, Костя Кобзев с Сокола и Торнике Сванишвиле из солнечного Батума взяли в руки мастерки – нам их доверили. Доверили и фронт работ – стены между окнами. Объём, в сравнении с нагрузками других, уже познавших толк в военно-гражданском строительстве, небольшой, ну а про коварство четырёх углов мы и не подозревали. И под общей горизонтальной леской понеслось – «вира», «вира». Ряд за рядом, всё выше и выше. Мы, молодые, вроде не тормозили не нами заданные ритмы и поспевали. Не знаю, были видны наши счастливые лица в ту зимнюю январскую рань, когда мы, утомлённые, но с чувством выполненного долга, возвращались в роту. Позавтракали быстро, но заснуть не успели – наше трио подняли и повели опять на объект, показать, что мы за ночь успели наворочать. Жалкое зрелище – таких пузатых или кривых стен мы никогда не видели, да и смотреть на свои деяния было стыдно. Сами ломали с помощью лома и восстанавливали с помощью мастерка и отвеса – под присмотром прапорщика. Хороший урок – с издёвкой, но нас недели три к мастерку не подпускали – мы подносили раствор, подавали кирпичи и приглядывались к сослуживцам, которые строить уже научились. Урок пошёл впрок. Уже на апрельском субботнике в честь 103-й годовщины со дня рождения Ленина до обеда уложили более двух кубов, а фамилии наши украсили праздничный выпуск «Молнии»…

Я не могу судить об армии нынешней, хотя то, что служить в ней «западло» – общеизвестно, и в героях ходят те, кто призыва избежал. Но армия тех лет была отличной школой мужества, школой мужских взаимоотношений почти в экстремальных условиях. Старослужащие пользовались привилегиями, но и они эти льготы-преимущества старались обосновывать. Хочешь быть авторитетом, заставь уважать себя, но по объективным – общечеловеческим качествам. Я многих уважал, поскольку интересных и талантливых ребят среди сослуживцев хватало. Но сами взаимоотношения со «стариками» тоже начались без позитивного налёта.

После подъёма, кросса вокруг стадиона и зарядки подбежали к умывальникам – утренние водные процедуры под смех и шутки, гомон. Ко мне подошёл «старик» и, ухмыльнувшись, бросил в раковину носки:

– На, постираешь…

Я не знал ещё, как реагировать, но жест и ухмылка просто взбесили:

– Стирай сам, я не умею.

– Не можешь – научим. Пойдём – учить буду.

В туалете драки не получилось – он и драться-то не умел, на одном гоноре. Пихнул, я в ответ, но посильнее – оппонент свалился, и продолжения не последовало. В героях, по мнению таких же молодых, я ходил до вечера. А после отбоя разыскали меня на моём втором ярусе:

– Пойдём, разговор есть.

Он был коротким, семеро на одного – не до моего монолога. В ответ бросался, но удары сыпались сзади, сбоку, снизу. Они старались бить аккуратно, но бровь рассекли, нос разбили, и мой левый глаз набух.

– Иди, умойся и больше не возбухай, уважай старших.

И разошлись. Обида захлёстывала, слёзы душили. Больше всего огорчали жизненные парадоксы – те, кто хвалил меня за геройство, прийти на помощь не рискнули.

А утром – обычная проверка воротничков на чистоту и общего внешнего вида. Судя по всему, мой «вид» заслуживал особого внимания.

– Кто тебя? – спросил старшина роты – прапорщик Сазанский, Андрей Емельянович, из тех, кому далеко за 30.

– О дверной косяк. Сам нечаянно…

– Я тебя ещё раз спрашиваю – кто?

Министром обороны тогда стал Гречко, и, говорят, его серьёзные указания по поводу возможной дедовщины спускались регулярно.

– Я же говорю – сам, об косяк.

– Если обижать будут – не подходи. Я два раза по одному и тому же вопросу меры не принимаю. Рота, разойдись!

На улице, возле казармы, мне было неуютно и одиноко. Сочувствующие сверстники подойти не решались, другие меня практически не знали, да, казалось, и знать не хотели.

Подошёл Боря Танский – правофланговый в строю, под метр девяносто, из тех, кто мне тоже «накатывал».

– Ну, что загрустил? Ты маленький, тебе и досталось мало. А я большой, представляешь, как меня мочили – те «старики» злее были, мстительнее. Ничего, до осени я дотерпел, и ты перезимуешь.

Боре Танскому можно было верить, в этом убедились. Он был постарше, уже после техникума, поопытнее и помудрее, уже и семьёй до армии обзавёлся. И во всех конфликтных ситуациях внутри роты мог найти нужные слова для примирения. Боря был из Ахтырки Сумской области, самой многочисленной по составу, говоря сегодняшним языком, диаспорой. И от его мнения тоже зависел внутриказарменный микроклимат. Диаспор хватало – армянская, грузинская, азербайджанская. Но ни одного конфликта на национальной почве. Стычки бывали – неуставные, спешили за авторитетами-земляками, которые сообща всё урегулировали. Одно и самое важное наблюдение – паскудных, способных на подлость не уважали даже земляки. Их стеснялись, ими просто брезговали.

Мука или мука?

Мне, наверное, и правда повезло с сослуживцами. Кроме производственных показателей, объединяли, наверное, спорт, музыка и страсть к чтению.

Спорт был на первом месте, потому что и держава в 1972-м была на первом – и на зимних Олимпийских играх в Саппоро, и на летних – в Мюнхене. Причём как и планировали: 50 золотых в честь 50-летия Союза, столько в Мюнхене и добыли – больше всех. И мы, заведённые, регулярно проводили и мини-, и макси-турниры, и соревнования. Играли и товарищеские матчи, и принципиальные – «международные» по футболу. Кед и бутс на всех не хватало, так что играли в основном в парадных ботинках.

Насыщенной была и культурная программа. Водили нас в театр, на концерты. Театр был русскоязычным, поэтому всё было понятно. Концерты тоже без перевода, но однажды в нас, наверное, разочаровались. У местной старейшей музыкальной школы с отличным залом была круглая юбилейная дата, и её воспитанники старались привлечь как можно больше народу, чтобы заинтересовать классической музыкой. В своём праздничном расписании приготовили день и специально для нас. Пришли строем, с песней про девчонку, которая дождётся, и дожди, которые пройдут. Сдали шинели в уютной раздевалке и при полном параде расселись в зале. Звучали скрипки, альты, виолончели – дети старались, а седовласый конферансье знакомил нас с произведениями, которые прозвучат, и с биографиями авторов. Концерт планировался часа на два – от всей души, но к классической музыке готовить слушателей надо заранее – с детства. Через пятнадцать минут часть личного состава стала попросту отрубаться. Солдатский сон – он чуткий самый, но прерывался на концерте лишь очередными аплодисментами. Всё бы ничего, но кое-кто и похрапывал. В этой обстановке хохма напрашивалась, и я отправил записку ведущему концерта: «Просим вас исполнить для отличника боевой и политической подготовки сержанта Анатолия Небудько его любимую песню «Шизгары».

Конферансье зачитал записку вслух, признался, что тоже уважает голландскую группы «Shoking Blue», но классическая музыка и рок не так едины, как наш народ и наша армия, и начал просвещать, заниматься ликбезом в довольно популярной форме. Не знаю, слышал ли зал – зал катался, но в этот момент я поймал взгляд «отличника» Небудько. Он был действительно сержантом умным, начитанным, по призыву старше меня, и мне просто повезло, что в этот момент я не сидел с ним рядом. Анатолий легко высчитал меня – я и раньше за словом в карман не лез, а здесь ещё, наверное, и сиял, наслаждаясь своим ехидством. Концерт пошёл в более оживлённой обстановке, но мне казалось, что скрипки и виолончель играли для меня что-то похоронное.

После концерта мы надевали шинели одновременно – спасибо классике, которая его успокоила, но он мне сказал:

– Приедем в роту, будешь мне до утра играть на баяне мою любимую «Шизгару».

Но в части он успокоился окончательно, лишь с глазу на глаз сказал:

– Мог бы заказать песню и в свой адрес. Эффект – тот же, но без подлянки в чужой огород…

Устраивали нам пару раз экскурсии по главной достопримечательности Мукачево – замку. Замок был окутан легендами. Одна из них – по поводу горы, на которой он высился. Дескать, насыпная она, таскали подневольные вассалы землю в корзинах, и появилась гора с крепостными сооружениями, а затем и название от слова «му/ка». Впрочем, другие аборигены предпочитали в названии слово «мука/» – на речке Латорица в своё время стояло много мельниц, которые муку мололи.

Сам замок впечатлял водяным рвом вокруг, стенами, ходами, трёхъярусной защитой и колодцем, который располагался на глубине 85 метров. Экскурсии тогда были невнятными – без гида, без краеведа, на глазок офицера – любителя преданий старины глубокой. Да и в самом замке в ту пору располагалось профтехучилище со стационарными спальными помещениями, и все таинства развенчивали настенные надписи на русском и украинском с самыми современными признаниями в любви или нецензурной конкретикой.

Спрячь за высоким забором… солдата

Любви все возрасты покорны, а по молодости это чувство ещё и прилипчиво – хочется любить и быть любимым, объять необъятное. И строчки из песни Васьки-цыгана в фильме «Неуловимые мстители»: «Спрячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с забором» – полностью соответствовали юношескому задорному желанию. Но здесь, в Мукачево, всё выглядело в ином свете – девчонки-гуцулки свободны, а молодые парни – в части, за забором с КПП и воротами, за которые самовольно не шагнёшь. Секса в армии, как и в самом Советском Союзе, не было. Но сделка в виде материнского капитала не предлагалась, народонаселение прирастало, и возможные демографические кризисы никого не беспокоили. Просто страна не хотела выглядеть распутной, а её обитатели умели стыдиться и прикрывали свои интимные потребности рамками общепринятого приличия. Но поставленное и гарантированное воспроизводство себе подобных в казарменном быту наталкивало в первые дни службы и на грустные размышления – говорили, да и сейчас говорят, что в солдатскую еду добавляли димедрол или бром, чтобы интимные потребности особо не накалялись. Но или димедрол не действовал, или бром не подсыпали – к великой солдатской радости по утрам казённое одеяло в заветном месте ниже пояса призывно топорщилось. На радости даже слова из популярной песни переделали:

– А где твой дом, гуцулочка?

– Карпаты.

– А любит кто гуцулочку?

– Солдаты…

Не знаю – по чьей инициативе, но в первые январские дни 1973-го в роту пригласили старшекурсниц из местного педагогического училища. Надо ли говорить о царящем переполохе и смятении, но казарма блестела, «парадки» сияли, а наскоро созданный вокально-инструментальный ансамбль успел подготовить и танцевальную программу из популярной «попсы» – советской и импортной. Сам вечер открыла прекрасная половина – в украинских и венгерских костюмах девчонки спели, сплясали, а потом начались долгожданные танцы. Точнее, долго не начинались – главные действующие лица стыдливо румянились, и никто не отваживался пригласить. Ситуацию разрядил старшина прапорщик Василий Иванович Магурский, который тоненьким, даже жалостливым голосом под наш аккомпанемент исполнил украинскую песню с примерными словами:

– Гуцулка Ксеня, я тебе на трембите

Лишь одной в целом «свiте»

Расскажу про любовь…

Трембиты в казарме не было, но и гитарные аккорды, судя по всему, проняли и взбодрили собравшихся. Правда, инициативой на чужом «поле» владели приглашённые – по просьбе сослуживцев мы один за другим объявляли то «белые», то «дамские» танцы. И девчонки всё активнее приглашали, хотя и нарывались порой на солдатское хореографическое невежество – кое-кто не умел даже топтаться в такт. Но все смелели, намечалось и партнёрское постоянство. Однако всё не вечно, вскоре объявили и об окончании долгожданного общения. Девчонки пошли одеваться, замполит попросту ошеломил нас – уже построенных:

– Желающие могут проводить своих избранниц! Но чтобы всё – без скандалов с патрулями. Тому, кто попадётся, сам добавлю десять суток гауптвахты.

Отважились пятеро, успевшие за время службы уже освоиться на улочках райцентра, остальные не рискнули. Все пятеро вернулись до отбоя – без приключений, в возбуждённо-виртуальном состоянии. У кого-то первое свидание, у кого-то первый поцелуй. Никто не откровенничал, один лишь бывший детдомовец Алексей Бывалый, как всегда, спешил балагурить:

– Представляете, я даже сам не ожидал, что всё быстро получится. Погуляли в парке, присели на лавку, которую от снега расчистил, а потом вижу – моя, прямо здесь, на лавке.

– Ну, и как?

– Тоже самое и я спросил у девчонки – хороший она человек. А она мне – Леша, ты же не меня, ты же всю лавку продолбил.

– Ты уж, Лёш, за лавкой приглядывай – росток пробиться должен, природу не обманешь. Буратино вон тоже из деревяшки, а видишь что получилось. Так что весной лавку поливай, ухаживай.

Смех смехом, но любовь не только возрастных ограничений не признаёт, но и в самой душе безгранична. И со строками признания летели солдатские письма на родину, оттуда – и позитив, и безответность, и ранящая весть о том, что возлюбленная и на гражданке нашла более достойного попутчика по жизни. Как же всё это обескураживало, но юность быстро лечит. Мы тоже были все разные – и женатые, и те, кому отложили брачную ночь на два армейских года, и те, кто был любим, но сам влюбляться не спешил. «Голубых» среди нас не было – и сам цвет ещё не был испоганен, и песня про «голубой вагон» усмешек не вызывала. Однополые искушения, может, кого-то и донимали, но в советские времена геи не высовывались, знали свой шесток и по поводу своей ущербности никому не жаловались.

Тема любви привлекала и в книгах. Самым востребованным и популярным в роте считался «Декамерон» Джованни Боккаччо, причём на украинском языке – других изданий в казарме не было. С «Декамероном» знакомились и грузины, и армяне, и азербайджанцы, и украинцы, и русские. Читали без переводов, кое-что уточнялось, но в основном всё понималось интуитивно. Правда, на весь «Декамерон» никто и не отваживался, лишь главы об интимной близости выглядели самыми зачитанными.

В самом Мукачево действовал и женский монастырь. По тем временам – уже экзотика, а истории о монашках-блудницах – не мукачевских, а вообще – распыляли солдатское воображение…

Соблазн манил, и один из выходных – в увольнении – мы посвятили Мукачевскому женскому монастырю. Находился он на окраине города, но своими куполами привлекал издали. Расстояние не утомило, но у величавого храма на берегу Латорицы, где тишина и покой торжествовали, мы как-то присмирели, успокоились. Само собой разумеется, кельи штурмовать мы не собирались, а соблазны не проявлялись, и мы старались не тревожить своим присутствием этот чарующий оазис. Внимание привлёк проём в монастырской стене, в котором открылось непривычное: под кроной дерева стояла девушка – молодая, привлекательная, пред ней – группа монашек в чёрном одеянии. В руках девушки книга, но, судя по всему, она слушала других. В проёме мы оказались напротив неё, но она нас не замечала – смотрела вдаль и блаженно улыбалась. Это таинство захватывало, хотелось созерцать, но из оцепенения вывел спокойный голос сзади:

– Попейте, сынки.

Женщина в таком же чёрном одеянии протягивала крынку с молоком. Молоко мы выпили, за что и поблагодарили монахиню, а потом отправились в направлении своей части. Шли молча, не переговариваясь, и чувствовали какую-то неловкость. Наверное, не в тот монастырь, и не с тем уставом…

Запомнился и ещё один эпизод с армейским блудом. Было это уже на исходе второй весны, когда сопризывники почувствовали себя «стариками». После субботнего отбоя один из «стариков» привёл в роту девушку – лет двадцати пяти. Это не выглядело даже сенсацией – гром среди ясного неба!

– Где ты её подцепил?

– Я не знаю, как она оказалась в расположении нашего городка, но не выбрасывать же её на улицу. Она поесть хочет, и переночевать ей сегодня негде. Будем людьми.

– Накормить-то накормим, но спать-то где будет?

– Я потеснюсь, и она не возражает, даже рада.

Так чутко казарма ещё не спала. На слуху каждый шорох, каждый вздох и всхлип женской тональности. Больше всего поразила её доступность и безотказность. Скоро ходуном заходили койки второго яруса, где спали в основном новобранцы. И всё по согласию – без возгласов-протестов, даже под вспышки девичьего жизнеутверждаемого смеха.

Счастливую и осчастливившую провожали трое, остальные побоялись вскакивать до подъёма. Из молодых отважился лишь один южанин, который всех ошеломил своим заявлением:

– Я твёрдо решил – мы с ней поженимся.

– Да ты просто чокнулся. Ведь всё происходило на твоих глазах.

– Я был последним и её предупредил – чтоб это было в последний раз.

– А она?

– Она согласна.

– А дома что скажешь?

– Дома никто не узнает, а кто плохо подумает – оторву голову. В следующие выходные вымолю увольнение, и мы встретимся вновь, я и правда влюбился.

Но следующих выходных дожидаться не пришлось, через три дня «осчастливленные» взгрустнули – гонорея. Шум поднимать не стали, казарму перегородили ширмой – лазарет для семи человек! Приехавший военврач пожурил, призвал быть на любовном фронте бдительными и посоветовал разыскать проказницу, которая семерых бойцов уже «пометила», а скоро и весь гарнизон сможет вывести из строя. Для поисков даже выделили машину. Поехали трое пострадавших во главе с тем, кто собирался жениться. Нашли блудницу у подножия замка. Она не сопротивлялась и не убегала.

– Зачем ты так? – спросил несостоявшийся суженый.

– Я что, заразу в подоле носила? – взорвалась обидчица. – Такой же солдат-дембель клялся в любви и обещал жениться. Куда он подевался? Наградил меня, я и поделилась – храните как полковое знамя.

Девушка разрыдалась, слёзы разрядили обстановку и настроили на примирение, но, как и предписывалось, отвезли её в лечебное учреждение для гражданских лиц.

В Украине насильника называют так – злыдень писюкатый. Солдат в Закарпатье злыднями не считали и писюкатостью не упрекали. За два года службы в еженедельных сводках окружного размаха вопрос о преступлениях сексуального характера поднимался только раз, когда группа солдат изнасиловала двух женщин возраста наших матерей. Нас это задело, но случилось всё за пределами Закарпатья.

Больше запомнились свадьбы, которые наш ротный ВИА обслуживал в сёлах Закарпатья восемь раз. Женились военнослужащие разных частей, но приглашали нас, прослывших популярными. Женились ребята и в ходе службы, когда живот избранницы становился заметным, и после демобилизации. Тогда бывший солдат становился мукачевцем или увозил жену на свою историческую родину. Всё это радовало, и казалось – наши межнациональные отношения ещё больше крепнут. Как же всё относительно…

По армейской дороге. В штатском…

В армии время тянулось. И хотя внутренний распорядок был расписан чуть ли не по минутам, мгновений для тоски по родине – кому по Липецку, кому по Данкову, кому по Батуми, кому по Ахтырке или Агдаму – тоже хватало. Мы старались время поторапливать – каждый вечер с удовольствием прокалывали дырки в календарике – прожитые дни, но от игольных просветов время не ускорялось. Честно говоря, ностальгия тоже не постоянна, но она чувствовала, когда подсовывать воспоминания – ночью, после отбоя, ты и твоя подушка – наедине. После дембельского приказа – в середине октября 74-го – ностальгия уже не одолевала, приказ даже вдохновил на сочинение длинной шуточной баллады об армейских буднях, приключениях и о старшине, который на выдумки горазд. Бравадное стихотворство, но концовка почему-то весёлой не получилась:

– Вроде город непримечательный.

Что ж так грустно в момент разлуки?

До свидания, город Мукачево.

Дай пожму на прощанье руку…

Невесёлая концовка, наверное, потому, что пришло время и самим прощаться. Тогда мы не думали, что прощаться – поезда развозили сослуживцев на Кавказ, в Сумскую и Липецкую области, а мы, обменявшись рукопожатиями, дружескими объятиями и домашними адресами, считали, что наши новые встречи не за горами. Увы, за горами, как и место службы – Мукачево.

Много с той поры воды утекло, много перемен произошло, в том числе и в наших – межнациональных – отношениях. Демонтировали памятник Николаю Кузнецову, легендарному разведчику Великой Отечественной, но воздвигли новый – Степану Бендере. Всё это во Львове, в центре бывшего нашего Прикарпатского военного округа, но что там, в Мукачево, я не знал. Как не знал ничего и о сослуживцах из бывших союзных республик.

Но ностальгия может донимать даже по местам, которые когда-то казались чужбиной. Говорят, город хорош, когда к нему привыкаешь. Наверное, и к Мукачево мы привыкли, если так туда тянуло. И спустя 38 лет я отправился по армейской дороге в штатском, как и призывники той поры.

Дорогу эту я выбирал и понимал, что без пересадки не обойтись. Первый отрезок – 726 километров – на поезде Воронеж–Киев, второй – Киев–Мукачево – на 70 километров длиннее, но по плацкартной цене раза в три дешевле. Это так – косвенно, о расходах. Вечер больше проводил в тамбуре, казалось, за сигаретой лучше думается. А часов в шесть утра – общий подъём. Граница! Сначала российские таможенники и пограничники, через час – украинские. В общении всё понятно и без переводчика. За окном в темноте – те же самые кусты, лесопосадки. Они, как и мы, безвизовые, но их заполнять декларации не просят.

Станцию Конотоп я ждал. Город знаком и по рассказам сослуживца-басиста нашего армейского ВИА Ивана Дмитренко. Вышел на перрон – а вдруг?! Но кругом одни незнакомцы, все снуют, все заняты торговлей. Продают различную снедь для пассажиров проходящих поездов и мягкие игрушки. Ими перрон переполнен. Это удивило – в своих рассказах о Конотопе Ваня Дмитренко фабрику игрушек никогда не упоминал. Оказывается, и правильно делал – все игрушки из Беларуси.

В Киев приехали примерно в час дня – уже по местному времени. Прокатились по городу на комфортабельном автобусе – экскурсия недорогая, причём на русском языке. По словам гида, для всех приезжих он более доступен и понятен. В центре политические страсти уже не бушевали – улеглись или затишье? Кое-где на глаза попадались эмблемы грядущего чемпионата Европы по футболу.

Сигареты в Украине дороже. И я в тамбуре поезда Киев–Мукачево уже не околачивался – курение на железной дороге Украины запрещено, за это штрафуют. Любители затянуться, конечно, грешили, но какой интерес – враскоряку между вагонами и с постоянной оглядкой.

Утром – Львов. И вновь уже издали замаячил знакомый костёл – Святой Елизаветы, построенный в начале ХХ века. В центре вокзальной площади по-прежнему высится буква «Л», порадовавшая нас в декабре 1972-го.

В Стрие сердце ёкнуло – город тоже прописался в моей армейской биографии, но, наверное, привыкнуть к нему я успел меньше, чем к Мукачево, да и саму часть в центре города уже давно снесли. Так что вперёд – в Мукачево, через пять тоннелей. Чем ближе к городу, откуда когда-то везли лыжи с клюшками, тем больше волнений. Тем более вместе со мной в Закарпатье ехала жена – почти тридцать лет рассказывал я ей о чарующих Карпатах, о сказочном замке, который высится над городом, но совпадут ли мои преданья с реалиями сегодняшнего дня?

Совпало всё, только с погодой ошиблись, как ни страховались. Из Липецка в середине апреля выехали в лёгких курточках, поёживаясь, а в Мукачево бушевала весна, и погода позволяла выйти на улицу в майке с короткими рукавами. Впрочем, чему удивляться, так и было – Мукачево в низине, вокруг – горы, которые и защищают от холодных ветров.

Вокзал сохранился, на двух постаментах у его главного входа, как и 38 лет назад, – скульптуры тружеников местной промышленности и местного сельского хозяйства. Кстати, в годы советской власти Мукачево стал крупным промышленным центром. Теперь можно говорить: был – трудовые ресурсы города составляют более 50 тысяч человек, при этом занято во всех сферах экономической деятельности чуть более половины. Остальные работоспособные, в основном мужики, уезжают на заработки в чужие края – Словакию, Венгрию, Румынию, Польшу, которые граничат с Закарпатьем, в свою столицу – Киев, в ближнее зарубежье – Москву и даже в наше Черноземье. Самые продвинутые специалисты улетают в совсем уж удалённую заграницу…

Кстати, мы приехали в Мукачево, когда праздновали Вербное воскресенье. Казалось, весь город вышел на службу, которая проходила в более чем 30 культовых зданиях одиннадцати (!) религиозных конфессий. Монастырей в Мукачево три – православный Свято-Николаевский женский монастырь, который я уже упоминал, но который действовал и задолго до нас – в прошлом году отметил своё… 650-летие, грекокатолический женский монастырь Святого Василия Великого и филиал католического монастыря Восточного Викариата мужского доминиканского ордена на Украине. Службы в церквях, костёлах и молитвенных домах проводились на украинском, церковнославянском, венгерском, словацком, немецком, русском и других языках. Но это многоязычие характерно и для самого города. С проблемами в языкознании мы сталкивались и во время службы – если коренные хохлы не понимали местных, то что говорить о нас – москалях. И всё же общий язык с мукачевцами мы находили, дружбу с ними ценили. И они отвечали взаимностью. Кстати, это понимание сохранилось и спустя годы. В этом мы успели убедиться.

Откуда это постоянство дружелюбного настроя? Судя по всему, многое пришлось испытать закарпатцам за свою многовековую историю и многое переплеталось с историей нашего государства. Время возникновения Мукачево неизвестно, а первое письменное упоминание о нём в хронике, рассказывающей о переходе венгров в 896 году через Карпаты. В Х-ХI столетиях территория Закарпатья входила с состав Киевской Руси. А потом – междуусобицы у нас, у них в ХIII столетии новые хозяева – венгерские феодалы. Страдал город и от половцев, и от нашествия монголо-татарских орд хана Батыя, правда, штурмовать легендарный замок захватчики не осмелились. С конца ХIV века Мукачево становится центром княжества подольского – Фёдора Корятовича, князя, который существенно поднял значение города и способствовал развитию торговли и ремёсел. Тогда же был основательно перестроен и укреплён замок. Но после смерти Корятовича город снова переходит из рук в руки разных феодалов и королей, то трансильвийских князей, то австрийских Габсбургов. Город грабили, сжигали, он восстанавливался и вновь становился то центром военных действий, то национально-освободительного движения. Мукачево объявлялся и мятежным. А после падения Бастилии во Франции замок в Мукачево на сто с лишним лет становится почему-то общеевропейской политической тюрьмой, в которой сидели бунтари разных национальностей и разного политического окраса. Кто-то потом становился и национальным героем. Томился в застенках и наш земляк – российский революционер Михаил Бакунин, один из идеологов анархизма и народничества.

В 1886 году в Закарпатье построили железную дорогу, связавшую Мукачево с Будапештом, Кошице, Львовом. Возникают благоприятные предпосылки для развития промышленности и торговли, проникает в экономику города и иностранный капитал. Вроде прогресс, но нищенское состояние низших слоев способствует отъезду закарпатцев в США, Канаду, страны Латинской Америки. Только с 1890 по 1913 годы из Закарпатья уехало более 100 тысяч человек. Так что эмиграция и миграция здесь с давней поры, как, возможно, и ностальгия…

В 1919 году на протяжении месяца город входил в состав русской Украины, полуавтономного образования в составе Венгерской советской республики. Затем вновь интервенция – чехословацких и румынских войск, Мукачево передано Чехословакии, в 1938 – Венгрии. Потом годы советской власти и наш приход – призывников 1972 года. Все мы шли служить с самыми благими намерениями, тем более обидно, когда в 90-х стали появляться новые «черновики» истории, и определение в наш адрес – оккупанты…

Больших изменений с нашей поры город не претерпел – такая же добротная европейская провинция, со свойственной старому континенту архитектурой, повадками и привычками самих горожан. То, что они ближе к Европе не только географически, мы сумели оценить, когда вернулись домой – репертуары липецких вокально-инструментальных ансамблей только начинали пополняться новинками, которые в районном центре Мукачево наш армейский ВИА давным-давно отыграл. На каждом углу – кафе, которые к нашему приезду обретали уже и уличные форматы – под навесом от дождя. По поводу кафе в Мукачево у меня свои воспоминания – памятно-поучительные. Однажды, будучи в увольнении, захотел перекусить в попавшемся на глаза кафетерии. Заказал булку «сайку» за шесть копеек и кофе. Но что мы в те годы знали про кофе? Помнили, как офицер немецкой разведки в фильме «Майор Вихрь» угощал им советскую радистку и с чувством превосходства втолковывал ей, что кофе мужского рода. Про мужской род мы и сами знали – из школьной программы, но самого кофе в меню наших столовых и кафе не было – привычней был кофейный напиток на молоке и с цикорием. Поэтому и доза – в маленькой чашечке рядом с булкой «сайкой» – показалась неубедительной. Но когда я направился за пятой (!) чашкой кофе, продавщица насторожилась:

– Ты что – один пьёшь?

– Но разве это порция?

В кофе она мне отказала, а через несколько минут и я понял, как же она права и почему кофе мужского рода, – в санчасти измеренное давление разрывало меня на части.

Привычны и улицы в центре, названия которых практически не менялись. Переименовали улицу Ленина, которая из центра ведёт к железнодорожному вокзалу, поэтому мы называли её ещё и «дембельской дорогой», в улицу Ярослава Мудрого. Много улиц и одноимённых с нашими, липецкими, –Демьяна Бедного, Гастелло, Гагарина, Гайдара, Горького, Грибоедова, Добролюбова, Достоевского, Есенина, Зои Космодемьянской, Лермонтова, Ломоносова. Есть улица и в честь нашего земляка – Плеханова. Впрочем, здесь десятки и десятки улиц, напоминающих о советском прошлом, к которому и за далёкими горами стараются относиться с уважением.

Переименовали и улицу Карла Маркса. Для нас она тоже была приметной – из центра проходила мимо нашего военного городка и тянулась к подножию замка. Улицу назвали в честь Илоны Зрини – княгини хорватского происхождения, вдовы трансильванского князя Ференца I Ракоци. С 1685 по 1688 годы она возглавляла оборону мукачевского замка от нашествия австрийских войск. Причём, по словам летописцев, за событиями следила вся Европа. Сложно сказать, чем бы завершилась очередная осада, но современные экскурсоводы ведут разговоры и о сфальсифицированном письме в адрес княгини, и о предательстве соратников, и об отравленной воде в легендарном колодце. В итоге защитники замка капитулировали, саму Илону Зрини насильно постригли в монахини и заточили в монастыре. На видном месте в замке установлен памятник – Илоне и её сыну Ференцу II Ракоци, который, спустя время, сделал мукачевский замок оплотом национально-освободительного движения венгров при поддержке русинов-украинцев. С 1703 по 1711 шла эта освободительная война, а потом замок переходит к Габсбургам, открывается политическая тюрьма. В период Чехословацкой республики в замке размещаются войсковые части. Перед Второй мировой войной замок занимают войсковые части Венгрии. После освобождения Закарпатья от фашистов в замке находились уже части советской армии. А потом здесь открылось ПТУ, но это уже и мы застали.

Замок, который гордо возвышается над городом, называется Паланок. Уже много лет снаружи и внутри успешно ведутся реставрационные работы, а сам памятник истории и военной архитектуры ХIV–ХVII столетий давно стал самым популярным среди туристов. Об этом свидетельствовали разномастные автобусы и многочисленные туристические группы во главе с экскурсоводами. Честно говоря, даже за день Паланок не обойти – здесь и краеведческий музей, и картинная галерея, и камера пыток в подземелье. Крепкое оборонительное сооружение, надёжная политическая тюрьма – многое замок увидел за своё тысячелетие, многое по-прежнему хранит в тайне. Говорят, здесь побывал Дюма, после чего из-под его пера появился замок Иф. Мне ближе фильм «Взорванный ад», который снимался на территории замка, в самом городе и у моста через Латорицу.

С высоты замка Мукачево как на ладони, но лучше по городу пройтись. Я разыскал дома, которые строил. Им уже скоро сорок лет. Они первые в своеобразном микрорайоне на пересечении улиц Окружная и Шандора Петёфи – известного венгерского поэта. Но они больше интересуют меня, они напоминают сослуживцев из Армении, Азербайджана, Грузии, Украины и России, которые эти дома сооружали. Приезжим интереснее центр – с памятниками архитектуры разной поры. Неподалёку от Закарпатского государственного областного русского драматического театра, который мы тоже посещали, когда служили, установлен памятник Кириллу и Мефодию, создателям славянской азбуки и проповедникам христианства. Неподалёку памятник и представителю рабочих профессий – трубочисту, прообразом которого стал реальный трубочист одного из местных ЖЭКов. Здесь ценят и земляков, и тех, кто внёс лепту в развитие города и его славу.

Кстати, среди знаменитых людей из Мукачево: Василий Кукольник – русский учёный и педагог, Михай Мункачи – венгерский художник немецкого происхождения, Иосиф Бецза – советский футболист, олимпийский чемпион 1956 года, выступавший в составе легендарного ЦДСА, Иван Мозер – советский футболист и тренер, Марина Ткаченко (Копча) – олимпийская чемпионка Барселоны-92 по баскетболу, Лолита Милявская – певица, актриса и телеведущая.

Мукачевцы знают земляков, гордятся ими, но помнят и тех, кто пришёл на помощь в годы войны. В самом центре у городской ратуши обелиск – советским воинам-освободителям от благодарных жителей города Мукачево. Он установлен сразу после войны, гордо высился в годы нашей службы, и теперь – всегда ухоженный, всегда в цветах. Память остаётся честной, история не переписывается. Это в Мукачево меня порадовало больше всего…

Владимир Курганников